Все критики попадут в ад – Андрей Рудалёв о критическом взгляде Александра Дугина

Толерантное отношение к критике (любой) может уйти в прошлое.

Давно уже думали-гадали, что делать с этой самой критикой, которая все больше воспринимается навязчивой. А пресловутая гласность показала, что может быть и беспредельной и манипулятивной.

Но дальше классической формулы «критика должна быть конструктивной» общественная мысль не уходила. Это была такая лукавая форма: с одной стороны, вроде как поддержка критики. Но, с другой, – перевод ее в совершенно иное качество: критикуя – предлагай.

Критику предлагалась роль этакого регулировщика, действующего по принципу героя фильма «Джентльмены удачи», стоящему «на стреме» и «критикующему» путь граждан словами: туда не ходи, сюда ходи, иначе совсем мертвым будешь…

Философ Александр Дугин пошел дальше и преодолел этот застой в восприятии критики, которая им объявлена «явлением антихристианским и неблагочестивым».

Семантику критики он возводит к понятиям «различать» и «судить». Последнее, по мнению мыслителя, является ложной целью для человека, что подкрепляет авторитетом новозаветного эпиграфа к «Анне Карениной».

Вот и весь секрет – достаточно эту самую надоедливую, что комариный писк, критику отменить и «больше ее не будет».

В этой критике критики есть здравое зерно: доминирование критического взгляда ведет к априорному отчуждению от объекта критики, когда попытка понимания заменяется на требование отстранения, выстраивание барьера, превалирование скептического взгляда на объект, вплоть до нигилистического его отрицания. То есть доминирование критики – ставка на презумпцию вины и порока. К примеру, харассмент – можно воспринять за разновидность критики, в которой объект ставится вне закона, при этом не идет речи ни о понимании, ни о презумпции вины.  Да, критика, не ограниченная понятием меры, очень часто становится догматичной и деструктивным орудием.  Это движение к тоннельному мышлению, как в случае с расхожим императивом, что настоящий интеллигент обязан быть всегда в оппозиции к власти. При этом понятие здравого смысла в этом требовании оставлено за скобками.

Да, критика – часто движение от простого, игнорирование труда понимания и экзегезы явлений. Следующая крайность – осмеяние, где многое от лукавого. Дальше же все сворачивается в пустоту – нигилизм.

Дугин утверждает, что «привычно называвшееся "критикой" скрывало под собой просто ущербность постижения, слабость интерпретации или наивность герменевтической реконструкции. Критика подменяет собой большой и важный, но требующий неординарных талантов семантический труд. Критика – это способ лентяев, подлецов и себялюбцев скрыть свою бездарность». Вот он и предлагает заменить критику герменевтикой, интерпретацией и объяснением.

В этих его рассуждениях можно наблюдать дрейф консерватизма в сторону догматизма. Это естественное явление, когда консерватизм воспринимается в качестве главной доминантой общества, когда он получает практически монопольное право.

По сути, Дугин предлагает погружение в схоластику и составление своих «сумм» теологии, политики, культуры и искусства. Ведь от критики можно провести семантико-синонимический ряд как к оппозиционности, так и к революционному преображению общества, которое содержит энергии критического.

Проблема даже не в том, что по дугинской логике и всякая оппозиция становится делом «неблагочестивым» – свидетельством падения в ереси, а что она идет в разрез с логикой отечественного развития, в которой должно сочетаться как консервативная составляющая, так и революционная – дух преображения и обновления. Они взаимодополняют и уравновешивают друг друга. Если идет ставка на одно, то мы получаем схожий стереотип с тем, который действовал  во времена советской перестройки, только с противоположным знаком. Тогда консерватор стал синонимом врага перестройки, воспринимался за вредителя, который ей ставит палки в колеса.

Тогда слова «консерватор» и «консерватизм» приобрели крайне негативное значение. Последнее, например, «Словарь перестройки» трактовал, как «приверженность ко всему устаревшему, отжившему, враждебность и противодействие прогрессу, преобразованиям в общественно-политической жизни, реакционность».

Консерватизм было выставлен за маргинальное, что противостояло радикализму и революционному перестроечному задору. Тот же Михаил Горбачев постоянно негодовал по поводу критиков перестройки и возлагал на них вину за ее пробуксовку. Теперь в новых реалиях на место консерватора могут поставить критика.

Проблема в том, что в дугинских высказываниях антикритики звучит страсть к тому, чтобы зафиксировать нынешнее положение вещей, условную стабильность, которая является временным явлением и колеблется у шкалы мнимости.

Типун на критику кардинально расходится с законом «социальной регенерации», который в свое время вывел Александр Зиновьев. Исходя из него, после распадных и смутных времен в России будут естественным образом запущены единительные и собирательные державу процессы.

Зиновьев говорил о едином пути, который продолжается либо начинается беспутье: «если социальная система разрушена, но сохранился тот же человеческий материал и геополитические условия его существования, то новая система создается во многих отношениях близкой к разрушенной. И какие бы ни были умонастроения у созидателей новой российской системы – все равно они делают нечто, близкое к советской системе».

Зиновьев полагал, что Россия,  так или иначе, вернется на свой цивилизационный путь. К чему-то схожему с советской системой, которая наследовала и развила дореволюционную традицию. Ее бьют, пробуют на прочность, и вот вроде бы совсем упала, но вновь каким-то чудом восстанавливается через внутренний центр силы и инстинкт собирания.

Подобный процесс социальной регенерации мы можем наблюдать и в современной России, особенно, после 2014 года. Но это становящееся нечто. В рассуждениях же Александра Дугина можно увидеть усилие, направленное на прерывание этого процесса. Дабы сохранить пресловутые завоевания демократии, нынешний статус-кво?..

В дугинских анафематствованиях критики читается соблазн движения по стопам обер-прокурора Синода Константина Победоносцева с его страстью к подморозке России. Но там были главные проблемы – незнание человека и восприятие страны в качестве пустыни…

Он именно, что замораживал, не разбираясь в корне проблемы, не удосуживаясь добраться до ее сути, без критического взгляда. Этот соблазн заморозки велик. Победоносцев – мета упадка, замкнутой духоты общественного футляра.

Особенно это актуально для современной России, в которой инерции распада и разложения, проявившиеся тридцать лет назад с распадом Союза, совершенно не изжиты, не преодолены.  Поэтому не об упадке мы говорим, нам вперед необходимо двигаться по пути восстановления и собирания единого пути отечественной цивилизации.

Консерватор пытается мумифицировать Россию, зафиксировать так своей искусственный образ ее. Условный «критик» жаждет сделать ее иной, тем, чем она не является. Надо же раскрыть ее настоящую. Пойти путем деятельного консерватизма – той самой социальной регенерации – восстановления себя. А как тут без критики, хоть без того же Чаадаева, как без критического реализма? Как можно говорить об «антихристианском» характере критики, если сами Отцы Церкви неустанно критиковали тварный мир и сопоставляли его с идеалом? Они ведь вовсе не стремились законсервировать нынешнее положение вещей, а критически призывали мир к восхождению по «Лествице» к идеально-должному…

Изображение: bychkov.com.ua