Анна Долгарева в Марьевке. Репортаж из серой зоны

Я несколько раз переспрашивала: Марьевка? Точно Марьевка? Золотое-4? Мы туда едем?
Дело в том, что в 2015 году мой друг отбивал кусок этой Марьевки, ЛНР тогда зашла на железнодорожный узел в «серой зоне». Два хороших парня погибло. А в 2016 военные ЛНР отошли назад – в рамках «развода войск», и Марьевка снова стала нейтральной зоной, а нейтральная зона – это значит, что ее займут украинские войска. Они и держали кусок этой самой Марьевки, раскромсанной пополам.

Но, видимо, чуть позже у них что-то случилось. Кондиционер какой-то неисправный, не знаю, взорвался сугубо в рамках Минских договоренностей. И теперь большую часть Марьевки занимают войска ЛНР.

Ну то есть расстояние сейчас между украинскими окопами и окопами ЛНР там – сто метров.

«Боюсь, но привык»

Так он и сказал, Сергей этот, – сто метров.
– Раньше как было? Представляешь, какое чудо – переезжаешь через ярок, и уже Украина. Знакомых там куча. Я работал в своё время на шахте «Родине», которая под Украиной. Закупаться опять же ездил, низом проехал – и уже на Украине. Они ещё бумажки, паспорта проверяли, куда идёшь. Я, правда, живу тут, а сам не прописан, понимаете? И они каждый раз от меня эту прописку требовали, я им бумажку давал от уличного депутата, что я тут живу. А потом Украина вперед двинулась и наши тоже двинулись, и нате. Там такое творилось, я не могу передать.

Дом в Марьевке Сергей оптимистично купил в 2015 году – как раз когда оттуда вышли войска ЛНР и какое-то время поселок стоял в «серой» зоне.

– Но там же шли боевые действия, – недоумеваю я.
– Ну так они с краю шли, а на нашей улице нет, – легкомысленно отмахивается Сергей.
Даже то, что он сам попал под обстрел, не изменило его философского отношения к жизни.
– Так это не по мне стреляли, нет! По соседям моим. 9 мая, наверное, праздновали, вот почти год назад. Раньше во двор ничего не прилетало. Ну прилетало, но мелкое всякое. А тогда хлопнулось конкретно. Дважды. Я в душ собрался, душ у нас во дворе деревянный. Вот такой осколок между луткой и дверьми застрял. Прямо перед глазами пролетел, и в стенку. Я еле вытерся и выбежал, бежал в сарай, не успел.19 этих самых дырок. В голове 3 дырки и на спине, вся спина зашитая.

Ему назначили компенсацию. Не от Украины. От ЛНР. 16 тысяч рублей в месяц. Это мало – но это что-то. И – какая ирония: компенсацию выплачивает не то государство, которое обстреляло его дом.

– Я так поняла, вы пытаетесь переселиться, а вам не дают такой возможности? – уточняю я.
– У матери есть в многоэтажке квартира. В Михайловке, может, вы там были. Но там газу нема, плюс четвертый этаж, а у неё астма – как она будет тягать уголь, дрова? И где их брать, если с подвала всё разворовали? Я не хочу туда уходить. Тут держать что-то можно, вода, огород. Тут класс, тут природа, понимаете? Я тем более тут вырос. На другой улице, чуть выше. Дед с бабой померли, отец тут. У меня одна мать, я один у матери. Живу пока живу, понимаете? А что будет – не знаю, а мы сажаем огород и кур еще держим. Ну как вы думаете: я вложил труд, вложил деньги, вложил что-то ещё, и куда-то уходить?

Раньше Сергей работал шахтером. Сейчас – сторожем на затопленной шахте, на той же, в которой провел всю жизнь. Зарплата его составляет 10 тысяч рублей. Еще две – за старую травму на производстве: в 2006 году его придавило электровозом, и он полтора месяца лежал с переломом таза. Мать получает пенсию в 6 тысяч рублей. Плюс огород. Огород кормит.

– А вы не боитесь, что просто однажды снаряд не так удачно ляжет? – спрашиваю я.
– Вы знаете, столько раз попадал этот снаряд! Как-то я на работе был, пришел, ещё жил тогда на другой улице, на Коммунальной. Так вот, прихожу, а у меня дома нема. Разнесло всё. Боюсь, конечно, всё боюсь. Но, понимаете, я уже привык, там уже шестой год я живу. Конечно да, стреляют, конечно.
– Часто сейчас стреляют?
– Конечно часто, как начнется на хуторе. Такое творится
– На каком хуторе?
– Золотой четырехвильный хутор.
– Это украинские позиции?
– Да. Я вам говорю, там сто метров – посмотрите между терриконами, видите бугор? Вон, серенький такой между терриконами вдалеке? Вот там они сидят.

От нас сейчас до этого хутора побольше – но вполне видны укрепления. Сергей рассказывает, что нередко слышит, как перекрикиваются там украинские военные.

«Потрошил лодку, и осколок вошел в сердце»

О том, как погибали его односельчане, Сергей рассказывает так же спокойно, как и об обстреле собственного дома.
– Женщина погибла в 18 году, слышали? С дочкой. Знакомая. Погибла.
– Расскажите про неё?
– Она магазин держала. Ковтун Лариса Юрьевна, Настя – дочка ее, 17 лет. Ей где-то 47, по-моему, было. Кого-то подстригала она во дворе. Прямо во двор упал снаряд. Прямо во двор. Вот если я бы дома был в конце января в 15 году, ну, на Коммунальной, меня б тоже убило, когда попало в хату. Там хата вообще, знаете, как будто ураган по ней прошелся. Крышу перевернуло, всё разнесено, стекла лежат. Азаренко Валера тоже погиб, сколько уже народу погибло.
– А Азаренко Валера – это кто?
– Тоже на Марьевке, тоже в том году в ноябре, по-моему. Ну человек, сколько ему было, под 60, может, чуть больше. Он потрошил лодку, и прям осколок сзади вошел, в сердце. А так чисто вокруг, хата целая, это рядом где-то упало, и осколком прямо в него.

Наступление ВСУ тогда началось 22 сентября 2018 года, и несколько месяцев шли бои. Атаку удалось сдержать, но и от серой зоны остался только этот стометровый клочок.

– Теперь серой зоны нет?
– Ну как это. Есть.
– Так сто метров же?
– Хоть кусочек, но есть. Здесь за каждый метр бьются.
Мы разговариваем не дома у Сергея, а на окраине Марьевки, до самого его дома – ну несколько улиц, но он безжалостно припечатывает:
– Вот это уже тыл. Стаханов, Первомайск – тем более тыл. А я живу на передовой.

Я смотрю и отмечаю, что он совершенно не похож на героя. Недолюбливает, понятное дело, Украину, но относится к стоящим в ста метрах людям философски. Выглядит неопрятно, говорит многословно, бессвязно. Не похож, конечно. Но мне чертовски интересно, что в голове у человека, который знает, что живет на передовой, но – привык. И огород.
Огород как высшая ценность.

«Это вообще нужно России?»

– У меня, в каком году не помню, пуля влупила в двери на уровне головы и застряла. Это, представляете, если бы я выходил, она бы меня убила. Деревянная дверь. Шифер на крыше весь на куски. Живу, а что делать? Это там же девушка живет моя; тетка, матери сестра, что без ноги. Представьте, в 71 год потерять ногу. Трое детей.
– А как она потеряла ногу?
– Она шла корову искать, а корова веревку перетерла и ушла, и с ней же бычок. Вот она отправилась. А там же нельзя ходить по буграм, по кручинам. Вот вы бы пошли туда? Вы не знаете, что там лежит? На каждом участке таблички какие-то. И только она ступила – «пи-пи-пи». И только крикнула: «Максим!», это сына ее так зовут, он за ней шел. И взрыв. И осколок внутри. Рука вся синяя – зашивали. И ниже коленки левую ногу оторвало. Военные спасали её, вытаскивали с того бугра. Противопехотная взорвалась. Это 28 сентября в том году, вечером. Я слышал хлопок. Я ж там близко был. Она там за речкой живет, а я до речки. Там у нас речка бежит, оттуда, со стороны Украины бежит. Камышеваха речка, которая в Луганку впадает.

Точно так же обыденно он рассказывает, как украинский снайпер застрелил утку в его огороде, прямо под ногами у его матери. Я думаю, что снайперу наверняка было весело, и хорошо, что повеселился он только за счет утки.

Сергей обеспокоен другим.

– Вот нам давали продукты «Красный крест» – больше года уже ничего не дают, почему? Мы ж приграничная зона. Это вообще нужно России? 7 лет уже этот балаган творится. Вон, давали продукты, мы ж не отказывались, брали, как-никак крупа там, вермишель, мука, грибы там, тушенка, масло. Попробуй это всё купить. Это ж нужно какие финансы на все. Огород спасает, сразу вам скажу. Если б не огород, куры, утки, не знаю, как бы жили. Это хорошо. 15 соток хватает – кукуруза, картошки посадить. Тоже попробуй это всё купить.

Я не знаю, что ответить на его вопрос. Я думаю, что все это, конечно, кому-нибудь нужно, но когда оно разрешится? Обещаю рассказать о нем. Это все, что я могу. Все, что я могу.