Вячеслав Кантор вспомнил, как приватизировал «Акрон»

Известный бизнесмен Вячеслав Кантор дал большое интервью газете «Ведомости». В нём он рассказал о приватизации «Акрона». Наверное, о перипетиях, связанных с покупкой новгородского предприятия так подробно рассказано впервые.

Вячеслав Кантор рассказал «Ведомостям»:

- Это был один из первых всероссийских чековых аукционов. Я почувствовал, что это мой момент. День и ночь шли вычисления: этот риск оправдан или нет. И я решил, что этот риск оправдан: я вложил три четверти всего, что у меня было за душой (я не брал взаймы), – то, что я заработал по крохам на других бизнесах. Купил несколько сотен килограммов ваучеров и вложил в акции «Акрона».

На вопрос: «Чтобы попасть на аукцион, необходимо было иметь знакомства в правительстве?», он ответил:

- Нужно было иметь информацию. Нам повезло. Мы были хорошо знакомы с предприятием. Оно называлось «Акрон», расшифровывалось: «Азотная компания Россия Новгород». Мы имели контракты с этой компанией, знали ее слегка изнутри. Неглубоко: мы не знали трейдинг, производственный процесс, но экономический сектор компании ценил нас как консультантов. Сначала мы получили контракт на экологический мониторинг. Потом они нам дали контракт на подготовку юридической и правовой базы для приватизации «Акрона». Но не для массовой приватизации, как потом была для всех. Это было за год до указов Ельцина – менеджмент хотел приватизировать завод в свою пользу, но не знали, как к этому подступиться. Мы знали желание хапнуть контрольный пакет, попилить его втихую, не поделившись с работниками. В этом была их ошибка.

И я это понял: 51% – как было потом в законе – должно уйти трудовому коллективу, не надо его обманывать. Все равно боком выйдет. А они хотели втихую приватизировать, даже и от нас все это скрыть. Собственно говоря, мотивирующим фактором (я же говорю, что много личного, вообще, в жизни ничего, кроме личного, нет) стало то, что они от меня скрыли факт приватизации. Я помню, с семьей уехал отдыхать в Эйлат. Вдруг мне звонит моя секретарь и говорит: вышла газета, и на какое-то число назначается аукцион по продаже 49% акций «Акрона». Я говорю: «А почему это тайна такая?» Она говорит: «Не знаю». И я так обиделся и подумал: «А не наказать ли их за это? Почему мы не принимаем участие?» И стал примерять к себе.

Нужно было оценить конкуренцию. Это был специализированный чековый аукцион, на котором выиграть было очень сложно. Я не знал ни губернатора Прусака, ни чиновников областной администрации. Вот что нам помогло. На завод претендовали Бирштейн и «Сиабеко», его лоббировало Министерство минеральных удобрений, потому что «Сиабеко» была под патронажем семьи Андропова, само министерство в каком-то лице, норвежская Norsk Hydro и менеджмент. Но на чековом аукционе побеждает тот, кто побогаче. А если пришло два или три равных претендента, то выигравшего вообще нет. Поэтому главное было в том, что придут или нет. И исход мне приснился: что все четыре группы не придут с большими пакетами. Менеджмент не придет, потому что как им трудовому коллективу показать, что они взяли на несколько миллионов долларов кредит, купили чеки, а не предоставили кредит всему коллективу? Norsk Hydro – большая бюрократическая компания и едва ли сможет провести через совет директоров решение о покупке резаной бумаги под названием «ваучеры», чтобы поучаствовать в приватизации. А надо было на $2–4 млн купить ваучеров и только взять контрольный пакет. Министерство и «Сиабеко» были накрыты скандалом с Руцким, который тряс чемоданами с компроматом.

Я мысленно себе представил, что в такой ситуации они примут решение, что они хапают контрольный пакет, – невозможно. И я сказал себе: «O'кей. Вперед с песнями». Оставались детали: как приехать в «Акрон», не засветившись? Риск был такой: если бы я приехал открыто – поездом из Петербурга или прилетел в аэропорт, который тогда работал, меня бы соглядатаи вычислили. Автомобильная дорога тоже не подходила, потому что менеджмент договорился кое с кем, чтобы они смотрели за дорогой. И в голову пришла фантастическая идея: я вспомнил, что у меня несколькими этажами выше живет сосед-летчик. Я к нему и говорю: надо будет отвезти меня и эти чеки – несколько сотен килограммов – в Новгород. Но надо втихаря взлететь и прилететь куда-нибудь поближе, на какой-нибудь военный аэропорт. Там есть аэропорт – Кречевицы. В итоге грузовой самолет меня доставил на место. Надо было зайти за 10 минут до закрытия, когда все отстрелялись. Мы там специально держали одного человека, которого местные не знали. И когда все уже депонировали свои деньги и стали тянуться к выходу, я зашел. Я встретился в дверях с менеджментом.

Вот так был куплен 30%-ный пакет. А дальше мы просто докупали. Нам надо было провести абсолютно законное первое собрание, правильное. В итоге был принят первый устав, собрание продолжалось 26 часов – я был выносливее, чем работники предприятия. Тогда сил было ровно столько, сколько нужно. Там была оппозиция против нас, но у нас был самый большой пакет. И я думаю, они убедились, что приняли правильное решение, поддержав нас как эффективного собственника. У них было в сумме больше акций, но они поддержали именно меня и дали право формировать совет директоров и больше никогда не пожалели об этом. Я не хвастаюсь, это норма: ни разу они не знали, что такое невыплата зарплаты, что такое отсутствие соцобеспечения. У нас самая высокая зарплата в области. Я считаю: вот это по-еврейски. Так, чтобы люди были довольны.

На вопрос: «Сейчас бы вы такой риск не взяли, если бы были молоды?», Кантор ответил:

- А разве в истории есть сослагательное наклонение? Но, вообще, на самом деле в приватизации того времени была большая ошибка со стороны участников. Тогда была уникальная возможность выстроить целую отрасль за доступные деньги. А мы выстраивали не отрасль, а отдельно взятое хорошее предприятие. Дело не в том, что денег не было. Деньги были. Все знают, как государственные деньги концентрировались в частных руках, и многие этим воспользовались. Но нельзя никогда спекулировать монопольным правом, нагибая остальную страну. И те, кто это делал, поплатились за это. А вся отрасль страдала. Это сейчас в антимонопольной практике пытаются что-то делать, а раньше это было очень по-пацански – нагнуть всех из-за того, что у тебя один погонный метр железной дороги или уникальное сырье.

А на замечание: «Теперь так делает государство», сказал:

- Понимаете ли, в чем дело: у государства есть такое право, потому что государство избирает народ. И народ потом спросит с них на следующих выборах. У частного бизнеса такого права нет. И за границей, особенно на Западе, слово «монополист» имеет ругательный оттенок, криминальный. У нас это еще не так. Но лучше, чем было.

Фото (кроме 1) - Алексей Мальчук