Поперед батьки в пекло. Никифор Герко

Военкор Анна Долгарева о героях Великой Отечественной войны. Первый портрет - Никифор Герко.

Если твой танк подбили – это еще не конец. Если тебя ранили – тоже не конец. Это, в конце концов, даже не повод прекращать бой, если ты красный командир.

Белорусская основательность

Тебя сколько лет учили, ты кадр ценнейший – а лезешь поперед батьки в пекло! Тебя убьют – кто командовать будет?

Родился Нечипор Герко белорусским крестьянином и все в своей жизни делал с крестьянской основательностью. Например, воевал. Сначала с казаками и такими же, как он, крестьянами, которые взбунтовались в Сибири, потом с басмачами. Потом отправился учиться: войн, предполагал он, у Красной армии будет еще много. К июню 1941 года он был уже в звании майора и командовал танковым полком, располагавшимся на Западной Двине.

Стоит ли говорить, что удержать позиции не удалось и несколько дней? И в этом была не вина Нечипора, который давно звался Никифором, полагая, что в Советском Союзе нет места местечковому национализму. Танкист майор Герко, впрочем, себя подобными рассуждениями в те дни не утруждал. Он знал одно: его танк впереди боя будет первым.

– Ты соображаешь, что делаешь? – кричал как-то ночью его старый приятель, начальник штаба, с такими же покрасневшими от усталости глазами, как у Никифора. – Тебя сколько лет учили, ты кадр ценнейший – а лезешь поперед батьки в пекло! Тебя убьют – кто командовать будет?

– А если не меня убьют, а кого из молодых, необученных, – каково мне похоронки подписывать будет, зная, что я мог быть на их месте, а? И там, где я жив останусь, молодой-то и остаться может, – беззлобно, спокойно отлаивался Герко.

По всем законам войны отходить надо было сразу. Но Герко считал, что он не для того учился и почти сорок лет жил на свете, чтобы покорно следовать плану, навязываемому фашистами. Командование было далеко, и Никифор приказал атаковать группу немецких танков, вылезших вперед.

Позже красноглазый, как мышь, начальник штаба, обращался даже не к нему, а к некоему незримому собеседнику, вроде бы как присутствовавшему в палатке.

– И лезет, и лезет. И куда он лезет? Жить ему надоело. Приказ от комдива поступил – отступать. Нет, он этого слова «отступать» – не понимает. Русский язык, наверное, забыл. Никифор, как по-вашему «отступать» будет?

– Товарищ начальник штаба, в лексиконе советского офицера слово «отступать» отсутствует, – попробовал пошутить Герко. Шутка вышла вялой и вымученной. Сам знал, что завтра полк должен уходить, оставлять цветущие поля, широкую и спокойную Западную Двину, и неизвестно, сколько народу при этом поляжет, неизвестно, сколько железных машин останется грудой смятого металла.

Из горящего танка

Когда танк Никифора Герко загорелся, первое, что промелькнуло в его голове – это жалость к железному другу, который наверняка не удастся спасти и придется бросить на поле боя.

Танки Никифор любил. Они казались ему живыми существами, настоящими бойцами Красной Армии, уступающими по вооружению немецким холеным зверям, рвущимся в атаку. Он гладил украдкой танки, чувствуя напряжение металла, и едва сдерживался, чтобы не шепнуть: «Ну потерпите, ребятки, потерпите. Еще немного – и погоним их обратно». Танки вздыхали и держались, большие, старательные и доверчивые.

– Последний раз выскочим вечерком, и все, – клятвенно пообещал Никифор. – Мы их уже три раза потрепали – вот четвертый еще потреплем. А отступление на завтра назначено.

– Сумасшедший ты человек, Никифор, – с нечеловеческой печалью сказал ему начальник штаба.

Но ведь это не на него надеялись, не ему верили молоденькие бойцы и рвущиеся в бой танки.

…Когда танк Никифора Герко загорелся, первое, что промелькнуло в его голове – это жалость к железному другу, который наверняка не удастся спасти и придется бросить на поле боя. Сам же Герко паники не привык испытывать. Открыл люк, легко выбросил на крышу тренированное тело. Жар горящей брони обжигал так, что не было никаких прочих ощущений. Никифор спрыгнул на землю и, лавируя между танками, побежал на исходную позицию.

– Машина мне нужна! Машина!

– Товарищ майор, у вас вот рука кровит.

Никифор нетерпеливо глянул на руку. Она и правда кровила – наверное, прострелили, когда он примеривался прыгнуть с танка, тоже, понимаешь, фигура на возвышении.

– Вся не выкровится. Машину давай!

Рука и правда оказалась ранена несильно. Никифор выжал газ и вскоре оказался на поле боя. Его верный товарищ стоял, весь черный, и уже не горел, а только дымился. «Может, потом получится починить», – мелькнуло в голове у Никифора. Мысль, он, впрочем, быстро отбросил. Чинить времени не оставалось, впереди было отступление.

Вот она – гусеница вражеского зверя в прицеле, а вот и подкрепление, что выползает к противнику, значит, время уходить. Нельзя поддаваться горячке боя. Самое главное – завтра: не потерять никого во время отступления.

Над широкой Западной Двиной

Настоящий бой начался, когда хрипящие от желания укусить немецкие звери столпились на другом берегу реки.

Полк уходил, уползал подальше, за холмы, оставлял зеленую воду Западной Двины. Группа танков Никифора ждала у моста. Разведчики еще до рассвета донесли, что к ним выдвинулся противник.

Никифор, по обыкновению, не беспокоился. Не хотелось только потерять еще один танк. Новая машина тоже доверяла ему, хотя и не привыкла.

Фашисты открыли огонь, еще не доезжая до моста. Их можно было понять: на мосту они станут более уязвимыми, а если еще удастся подбить несколько танков – то они загородят путь и остальным. На это, собственно, и рассчитывал Герко, приказав подпустить врага поближе, не вступать в прямое противостояние, уходить.

Настоящий бой начался, когда хрипящие от желания укусить немецкие звери столпились на другом берегу реки. Здесь и закончились маневры. Начался бой.

Из немецких танков с берега Двины не ушел ни один.

Группа Герко неспешно отступала, догоняя часть. Никифор ехал последним. Его танк вежливо урчал, вполне соглашаясь с Никифором, что сегодня они поработали на редкость славно.